часть первая невидимых событий
Мятным июлем 1956 примечательного года у удачливого автогонщика пропала его старая знакомая — кукла с лицом телесного цвета. Её правый глаз уже никогда не закрывался, поддерживая кривоватую улыбку на губах. Подробности побега не до конца ясны, но автогонщику постоянно казалось, что все дело в маленьких рыжих муравьях, с некоторых пор бегающих в её волосах. Точно такие же, когда-то запутались в его часах и их пришлось остановить и подарить прохожему с непонятным лицом.
Имея дело с быстрыми автомобилями он оставался рассеянным и неопытным в таких простых казалось бы вещах как, открывание входной двери или рассматривание себя в зеркале.
Поиски затягивались ещё и тем что, приходилось участвовать в спорах за пыльные первые места. Со всем этим он не смог бы справиться, если бы не помощь старого гоночного автомобиля пожарной масти. Он умчал его к цели, как только последние хлопья мокрого снега спустились на землю (на маленьких белых парашютах). Все быстрее он мчал его к линии горизонта, где они разыскали пропавшую куклу. Там и закончилась история любви куклы с лицом телесного цвета и гоночного автомобиля.
Похороны автогонщика отличились пышностью и пустословием обломки красного автомобиля растащили по свалкам, а кукла, если всему этому верить, ещё лежит посреди пыльной дороги, с всегда открытым правым глазом
часть вторая оборотная сторона в пояснениях криминального управления
Событие, запутавшее и потрясшее криминальное управление, так до конца и не раскрылось его людям, а только осело в папках с безнадёжными делами, под общим грифом Старое слово.
Не известно с чего все началось, но вспоминают в основном самоубийство богатого промышленника, который по непонятной прихоти, не так давно женился на одной странной девице, с явными отклонениями в умственном устройстве. Само отклонение, ничуть не скрывалось поведением жениха, который всегда отличался намерениями шокировать. Шокировать и потрясти тихие и мирные устои общества. Неделей позже появились подозрения, что самоубийце помогали чужие руки. Подозрение пало на сумасшедшую жену. Её обвинили в симуляции помешательства и убийстве, в сообществе со своим любовником, благодетеля мужа, что вполне объяснимо.
До этого момента все действия более менее умещаются в разумение толкователей чужих похождений за чаем. Все что и чем было на самом деле известно не многим. Особенно то, что дело закрыто не под давлением заинтересованных, а из страха разгласить несуразное, а именно то, что никакой полоумной жены симулянтки, её готового на все воздыхателя, шофёра и большого автомобиля не было. Всем этим был и представлялся маленький злой мальчишка вообразивший себя чародеем. Маленьким, частью большого, веком Мамультимуса, не остановившегося ни перед чем.
Веко Мамультимуса дрогнуло. Лицо стало горячим и способным отражать звезды. Из зеркала шут, осторожно рассчитанным движением присвоил пролетавшей мухе новый порядковый номер и одиноким глазом покосился на хозяина. Ветер выдыхаемый из середины мира достиг подножия нашего холма и завертелся, вместе с пушистой травой перекати поле и остался там, раздумывая, что делать дальше, чем удивить скучных тружеников неба, с их непонятными заботами.
Его время колыхалось водорослями скрывающими контуры, цифры циферблата, но не было ярко зелёным и поддавалось своему, незнакомому нам воздуху из которого и состояло.
Шут называл Мамультимуса огромным, уверяя, что его закаты и двойные луны воистину прекрасны, совершенны и не требуют поддержки дыханием и постоянным светом, но чудеса эти производятся только для особых стечений событий
В этот момент я понял — беготня старого гоночного авто пожарной масти по пыльным дорогам почтения закончена навсегда.
С некоторого времени услышанный в детстве сентиментальный рассказик о девочке на шаре стал напоминать мне историю случившуюся в балаганчике Гаумо, имеющего мало схожего с детскими впечатлениями и походящим скорее на фантазии о детстве взрослых.
Самая большая сложность для меня точно определить возраст главного героя, мальчика лет семи. Хотя события происходят на территории одного дня.
Утреннее представление, цирк, балаганчик, куполообразное строение с кулисами подёрнутыми пылью. Усталый конферансье. Звери, давно превратившиеся в ненастоящих и совершенно неуместное волшебство в прошлогодней конфетной обёртке. Девочка на большом исцарапанном, в треугольниках блёсток, шаре. Первое впечатление детства. Может быть слишком тонкие руки. Он не помчался за кулисы, путаться среди усталых циркачей. Он полетел домой и улица встретила его серым снегом и бодрящим запахом талой воды. Весенние рыбы в лужах и постовые с удивлённым лицом смотрели на него.
Дома его рассказ рассеянно и внимательно улыбаясь выслушали родители. Неуклюжий отец и отстранено самовлюблённая мать. Его мысли вертелись только вокруг одного — он хотел поделиться увиденным чудом, не умея объяснить его сам.
Попасть на следующее представление ему и отцу помешали совсем не существующие гости, а необъяснимая заторможенность движений, словно погруженных в сон. Они вышли на улицу, точно зная что попадут на вечернее представление, но уже воздух улицы показался ему обманчивым.
С этого момента мне кажется начинается его старение, как стареют лицом младенцы в чужих пальцах.
Афиши на стенах и заборах, темнеющего города показались другими. Цирк преобразился или это была иллюзия другого освещения. Стоп, здесь никто не имел понятия о девочке на шаре. Ни старая контролёрша ни пугливый директор, с которым отец стал путано препираться, перейдя потом к воспоминаниям детства. К тому времени представление закончилось и он отправился искать в опустевших помещениях цирка хлам и мусор. Что то смутно напомнило ему — он мальчик в патоке времён и пауз. Он толкнул коробку. Выкатился шар в треугольниках серебряного. Тут же в пыли валялись обломки того,чем была девочка на шаре.
Кажется его ищут, но это мало интересно.
Обстоятельства, при которых мне пришлось посетить Лисс и его окрестности не были чудесными и не предвещали ничего радостного с самого начала. Эпидемия, вспыхнувшая на полуострове, застала людей в пору всеобщей вялости, они подкармливали болезнь сотнями жизней. Нашлись, однако люди склонные к решительным действиям или извещённые о собственной неуязвимости и мне довелось краем глаза наблюдать их попытки охватить эпидемию в кольцо.
Первоначальная цель моего приезда была посетить величественное строение: дом или дворец в тысячу комнат, скончавшегося полгода назад Ганувера. О чьих причудах и фантазиях я был наслышан правдивыми и вымышленными рассказами. Я опоздал всего лишь на несколько часов; всегдашняя моя лень и жар дороги, присыпанной пылью, превратили меня в безвольный кисель, с трудом приходивший в себя в случайной гостинице. Именно в эти часы жители Лисса и ближайших земель поняли, что стали заложниками эпидемии и город вдохнул аромат страха. Паутина связей распалась или была порвана рукой испуганного жителя, питая мнительность немыслимыми слухами. Одни районы были объявлены безнадёжными и пробраться туда можно было только рискуя быть убитым при возвращении, в другие напротив все бежали за спасением, всюду творил свой спектакль хаос. Ещё через день стало известно, сначала в виде слуха, вскоре подтвердившегося, что дом Ганувера определён под огромный госпиталь, в котором намеревались изолировать даже саму мысль о болезни. Передо мной открылось два пути; либо сказаться больным и оказаться в лабиринте комнат, привязанным к койке, изображать агонию, или вызваться добровольным помощником неумелых врачевателей. Дело решил случай. У соседки по гостинице, не богатой, но довольно благородной, в понимании хозяйки женщины, с которой мне довелось переброситься малозначащими репликами в местном ресторанном заведении, проявились явные признаки болезни, что давало хозяйке, неоспоримое, право отправить её в эпидемический госпиталь, но мысль о неоплаченном счёте, ожидаемых деньгах и ещё несколько смутных словосочетаний погрузили хозяйку в полную нерешительность. Я вызвался лояльным, но полезным человеком и согласился эскортировать больную в госпиталь и проследить чтобы её след не затерялся.
Паровой катерок, шумно и бестолково сталкиваясь с водными баранами, доставил меня, мою больничную подопечную и ещё по меньшей мере дюжину больных на место. Дом не показывал виду что брошен и умирает, ещё ни одна трещина не прокатилась по золоту его фасада, не осыпался ещё его мишурный блеск первого впечатления, но в воздухе висело ощущение ненужности, бессмысленности цели, ради которой он был построен. Дом не был заброшен и до крайнего момента поддерживался во внешней пристойности, хотя я сомневаюсь, что смотрители знали ничтожную часть его тайн. Больных было ещё немного, их только намеревались привезти сюда и не чувствовалось спешки и суеты, оставленного эпидемии города. Поручив больную приёмному доктору, я без труда затерялся в ячейках ещё не освоенных комнат. Я имел кое-какое представление о расположении некоторых помещений и сразу бросился в глубину, меня охватило нетерпеливое желание совместить хаос моих фантазий и выгоревшую пестроту дома. Вакуум, пустота, обморок, признак общей болезни, или что-то ещё, но я не могу вспомнить несколько часов или может целый день, вслед за которым я обнаружил себя в затхлом коридоре, полном пыли и методически открывающихся и закрывающихся дверей, стен. Почувствовав себя в ловушке владельца чудовищного лабиринта и услышав крики и стоны приближающейся толпы, я побежал. Лестницы, переходы, потоки микроскопических ступеней и целые плиты тёплого камня вели то вниз, то вверх. Беспорядочно дыша, я оказался на стеклянной плоскости крыши гигантского аквариума, на который упал без сил и в сумерках тусклого электрического света наблюдал умирание огромных морских чудовищ, чей дом покинула вода; некоторые были ещё живы и хватали рассохшимися жабрами воздух, другие уже торчали скелетами, с бахромою протухшего мяса. Я перевернулся на спину, чтобы не видеть этого. Смерть изменила их, смерть изменила меня. Я стоял в доме с тысячью комнат и пел песню, песню за песней, торжественно смешной, напуганный своей свободой, призраком, который мне предстояло ещё изловить.
Подняв голову выше плеч я киваю своему новому палачу и слушаю его рассказ, старательно записывая все в блокнот спящего соседа. Он бормочет, приплясывая и я представляю себе тихий городок юга, праздность и неторопливость. Привычное голубое небо и вечная жизнь солнца. Трагическое, непонятное событие исчезновение дочери старика Амброзия, одного из самых почитаемых жителей, может быть единственного, пытающегося не утонуть в праздном благодушии тёплого дня. Безумство и всеобщие поиски, найденные останки тела, изуродованные до неузнаваемости. Скорбь и пышные похороны. Снова скорбь, растапливаемая временем, солнцем и забвение, но… Девушка вовсе и не погибла, она обнаружила себя пленницей, а место заточения оказалось так близко от дома, что ей удаётся рассмотреть всех и вся, включая собственные похороны. На протяжении трёх десятков лет ей не удалось увидеть своих тюремщиков. непонятным образом она получала пищу, несколько безделушек для развлечения и возможность смотреть на копошение людей за стёклами окна, не смыкая глаз ни днем ни ночью она оказалась посвящённой в такие немыслимые стороны жизни своих, недавно казавшимися такими серыми соседей, что у неё не оставалось ни мгновения на что то ещё. Однажды не обнаружив еды на обычном месте она увидела давно открытую дверь, пустые комнаты, не жилые много лет…
Тут мой сосед проснулся и стал утверждать, что все жители участвовали в представлении длиною в жизнь, выполняя замысел невидимого режиссёра, а она стала одной из жительниц благочестивого селения и к ней навсегда вернулась молодость
Вирджиния и Дом среди пустых холмов.
Хотя нет возможности сопоставить масштабы холмов и дома, мы не видим его крыши чувствуется его затерянность. Постоянно застаём время сумерек или ночи, именно тогда в доме проявляются признаки жизни.
Мужчина и женщина живут здесь с тех пор как могут себя вспомнить. Просыпаясь ночью они ведут свою жизнь — чаепитие, перебирание небогатых воспоминаний, вялые перестановки мелких вещей, редкие рассматривания звёздного неба, которое воспринимается в своей незыблемости как фотография на стене (свадебная).
Раз в несколько дней, как только смеркается (встав пораньше) мужчина отправляется куда-то, возвращаясь с продуктами. Одежда их не носит налёта деревенской простоватости, она вовсе нейтральна и постоянна. Один раз устраивают праздник, с медленными движениями подобия танцев на краю холма не далеко от дома: Праздник тёплого ветра возвращающегося. Мелкие ссоры оканчиваются перенесением ржавого будильника с одной цифрой 3 на новое место.
Однажды возвращаясь из путешествия за продуктами мужчина деланно безразлично, но довольно, удивлённо сообщает что лавки, в которой им всегда давали продукты нет и дерева рядом с ней он не нашёл. На лице его нет испуга, он скорее готов поверить собственным объяснениям, он видимо заплутался. Но лицо женщины испуганно, оно бледнеет с каждым услышанным словом. Сама она молчит. Молча берет его за руку и подводит к окну. Мужчина смотрит на небо, машинально загасив свечу ладонью. Начинает хватать воздух ртом, бежит на крыльцо натыкаясь в темноте на невидимые предметы, не прислушиваясь к звукам разбитого зеркала, чьи осколки блестят в свете луны. На воздухе он останавливается, задрав голову вверх. Женщина тихо сидит на крыльце, причём в свете луны создаётся ощущение, что она помолодела на несколько лет. Мужчина кричит — что это — показывает рукой в чёрное небо, обернувшись к сидящей. Она молчит. Он снова кричит, запускает в темноту ком грязи, вытирает испачканную, руку. Голос женщины — это не наше небо.
Начинается дождь. Из глубины дома, в котором мерцают непонятные предметы мы видим, что не замечая льющейся воды они все говорят о чем-то. В доме начинаются приготовления, все продукты стаскиваются в одну кучу. Это похоже на подготовку к осаде или отступлению. Неожиданно мужчина садится на стул и говорит — нет мы не уйдём отсюда. Приготовления прекращаются и сон застаёт их раньше утренних разбавляемых сумерек.
Твои руки стали тоньше — говорит он, глядя на её руки, лежащие на столе. Она что-то хочет ответить, но вдруг оба слышат нарастающий шум. Прислушиваются. Это дождь? Не похоже. Наверное. Это море. Откуда ты знаешь. Ты никогда не видела моря — не видела потому, что его не было здесь. Море шумит, словно волны касаются ног. Пустая комната заполняется светом медленно капля к капле.
Полдень. По комнате как сомнамбулы с закрытыми глазами, чуть вытянутыми вперёд руками ходят мальчик и девочка лет по шести, их движения все замедляются и замедляются в наступающей жаре.
Дом был пуст от фасада до раскаленной крыши, он сидел в центре дома, в душной комнате и слушал. Несчастные богатенькие олухи, которым он пытался вогнать в голову несколько мыслей, уже давно ушли, и в гордом одиночестве он ожидал приближение часа чаепития — времени, которое выкрашивал ржавым напитком.
Нахлынула жара, его тело стало извиваться, вертеться на полу, как гусеница на горячей сковородке, он изображал это с отточенным совершенством, словно актёр островного театра. В дверь отрывисто постучали. Он посмотрел в окно, там давно уже был поздний вечер с дождем, остужающим крыши.
На пороге стоял промокший почтальон, ещё совсем мальчишка и протягивал ему письмо. Он взял конверт, недоуменно рассматривая со всех сторон. Мальчик переминался с ноги на ногу ожидая реакции получателя, а он решил, что мальчик надеется на чаевые, и захлопнул дверь перед его носом.
Вот так всегда — думал мальчик, возвращаясь под дождь — мчишься, стараешься, спешишь помочь, а от них никакого ответа, ну и пусть, им же хуже.
Он вскрыл конверт, внутри был лист бумаги, исписанный корявым почерком. Слова и целые предложения слиты в непрерывающееся слово. И это слово из тысячи букв описывало дремучий лес, его шорохи и гул. Кто-то делился с кем-то впечатлениями от прогулки по заброшенному парку, нудно и заумно. И только постскриптум привлёк его внимание.
PS вы оказались случайным зрителем и участником событий, смысл которых вам не понятен, о чем я и извещаю вас.
…изумрудным утром, когда молодая трава готова взрезать в любую любопытствующую ладонь, прикоснувшуюся к её краям, с вершины холма, из притаившегося в его вершине монастыря спускалась монахиня.
Привычно блуждая по лабиринтам тропок она шла, бормоча неизвестную молитву, словно развешивая мокрое бельё по попадающимся на пути кустам.
Монахиня уже прошла добрую половину пути, когда наткнулась, на лежащего на песке человека. Его поза напоминала знак — глубокий сон. Глаза плотно сомкнуты, рот искривлён улыбкой, признаком сладкого сновидения. Лицо лежащего показалось монахине знакомым, через секунду пристального созерцания она была почти уверена, что перед ней Птицелов — ужасное порождение необъяснимого, вечно смущающего людей своими богомерзкими штучками, пугающего их детские глаза скованными птицами. Да он и сам был телом человека с головой птицы.
Монахиня поступила так, как подсказывал ей долг, подняв с земли большой плоский камень, она опустила его на то, что на первый взгляд было лицом спящего, а на самом деле — птичью голову с огромным клювом…
Случаю было угодно, что бы свидетелем происходящего оказался старик, не привыкший держать язык за зубами…
Монахиню искали четыре дня, но безуспешно. Скрыться где-либо, в белом одеянии, перепачканном кровью она явно не могла. Монастырь, в который она, по заявлению множественных свидетелей вошла, дважды перевернули вверх дном, но там была только парализованная последние пять лет настоятельница и множества клеток с птицами.
Одни были уверены, что монахиня прячется в тайных комнатах, недоумевая, почему настоятельница не выдала её для честного суда, другие почти не сомневались, что старик либо что-то напутал, либо сам размозжил голову своему собутыльнику.
И только болтливый старик был убеждён в том, что видел и слышал. Птицелов шепнул ему на ухо, что монахиня теперь вечно будет бродить среди мраморных и золотых птиц и клеток, расплачиваясь за свою неточность…